klim_vo (klim_vo) wrote,
klim_vo
klim_vo

Беседа с ген.-полк. ПОКРОВСКИМ А. П. <i>(ПРОДОЛЖЕНИЕ)</i>

Оригинал взят у eugend в Беседа с ген.-полк. ПОКРОВСКИМ А. П. <i>(ПРОДОЛЖЕНИЕ)</i>
Беседа с бывшим начальником штаба Западного и Третьего Белорусского фронтов генерал-полковником ПОКРОВСКИМ Александром Петровичем

ПРОДОЛЖЕНИЕ
НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Очень хорошо было работать с Хрюкиным — командующим воздушной армией Это был человек молодой, с большим боевым опытом, способный, выдержанный, умный, умевший хорошо организовать работу авиации, подчиненной ему. Когда он пришел после Михаила Михайловича Громова, мы, можно сказать, вздохнули. Громов — блестящий летчик, но человек невоенный, не военачальник, не организатор. О нем даже рассказывали такой случай, что, когда в течение долгого времени мы не могли организовать воздушную разведку в немецких тылах, ничего не получалось, ну никак,— он созвал командиров авиационных частей к себе и, возмущаясь этим обстоятельством, стыдил их и даже спросил их: “Наконец, есть ли среди вас хоть один мужчина, который сделает то, что ему поручено?!”

Он стыдил, а Хрюкин, когда пришел, организовал воздушную разведку, и мы стали получать нужную нам информацию.

Дружно проходила работа с Иваном Сергеевичем Хохловым — вторым членом Военного совета, который занимался вопросами тыла и снабжения. Человек очень хороший, обаятельный, знающий, умный, с большим опытом в том деле, которым он занимался на фронте.

Очень важную роль на фронте играли, конечно, военные сообщения. Алексей Васильевич Добряков, генерал-лейтенант, начальник ВОСО фронта, был на высоте своего положения, был очень опытен в этой работе и делал все возможное для своевременного снабжения фронта, что играло очень большую роль в работе.

Вообще тут нельзя преуменьшать роль военных сообщений. Они играли огромную роль. И, наоборот, при плохой работе могла провалиться любая, самым хорошим образом задуманная операция.

Я спросил у Покровского, что он думает по поводу института представителей Ставки. Он на это ответил так:

— Вы задаете вопрос, по которому — вы это сами прекрасно знаете — существуют разные точки зрения, существует немало споров. Рокоссовский выступал в печати, критиковал этот институт, отрицательно отзывался о нем. Основное направление его мысли было критическое. Выступали другие военные деятели — Василевский, например, и из их выступлений в печати, статей можно создать себе представление, что институт представителей Ставки играл положительную роль.

Ну прежде всего надо анализировать все в целом. Обычно, когда останавливаются на роли представителей Ставки, то берут только наступательные и удачные операции, как правило, и на их фоне рассматривают роль представителей Ставки. Но представители Ставки были в разных операциях. Представители Ставки были во время Керченской операции. Представители Ставки были и в Крыму в период падения Крыма. Принимали они участие и в целом ряде других операций, оборонительных в том числе, и их деятельность в этих операциях освещена в литературе очень мало. И надо сказать, что я не помню такого случая, чтобы они существенно исправили положение во время этих неудачных для нас операций.

Я, конечно, не претендую на то, что мое мнение объективно. У разных людей разное складывается мнение по этому поводу, подчеркиваю это. Этот вопрос вообще заслуживает гораздо более обширного исследования, которое еще, по существу, не предпринято. Но мое личное мнение, что институт представителей Ставки мало оправдывал себя. Кроме того, надо проанализировать, в каких случаях были представители Ставки, в каких нет. Здесь проявлялся субъективный момент, связанный с дроблением фронтов. На мой взгляд, мы занимались неоправданным дроблением фронтов. Ну, например, перед Белорусской операцией, почему был разделен устоявшийся, сложившийся Третий Белорусский фронт на два фронта — на Третий и Второй? Задача была общая. Полоса наступления не разделена была никакими естественными преградами. Пришлось формировать новое управление фронта Второго Белорусского. На какой базе? На базе корпусного управления, что, разумеется, не могло дать сразу сильного штаба фронта. Развертывать штаб фронта из корпусного управления — должно быть ясно, что это не наилучший вариант развертывания.

Фронт переставал быть фронтом, превращался иногда, в сущности, в усиленные армии. А армии, входившие в состав этого фронта, соответствовали примерно немецким армейским корпусам. В таких условиях человек, который координирует действия двух соседних фронтов, по существу, командовал одним раздробленным на две части фронтом. А в Белорусской операции вышло так, что сначала Третий Белорусский фронт разделили на два — на Третий и Второй. А потом, когда производилась координация, то получилось, что эти разделенные фронты попали к разным координаторам, потому что Вторым Белорусским фронтом и Первым Белорусским фронтом, левее него, занимался как координатор Жуков, а Третьим Белорусским фронтом и Первым Прибалтийским, правее него, занимался как координатор Василевский.

Я читал одну статью, где давалась такая оценка, что вроде бы Черняховский был очень доволен тем, что Василевский был представителем Ставки и осуществлял координацию руководства фронтами, его фронтом в частности. У меня такого впечатления не сложилось. Черняховский был человек выдержанный, но его, на мой взгляд, тяготило то, что действия его координируют и что есть еще какая-то инстанция между ним и Ставкой. Это не облегчало его работу. При всем его личном уважении и высоком мнении о Василевском. Дело не в личностях тут, а в самом положении двухступенчатом, которое не может не тяготить командующего фронтом.

Да и не случайно, конечно, что когда действовали большие фронты, во главе которых стоял Конев, стоял Жуков, то никакой речи о координации действий, о том, чтобы назначить к ним координатора, не было. У них не было координаторов, они действовали самостоятельно. Их действия координировала Ставка, что и было вполне правильно.

В итоге выходит, что это не было принципиальным решением,— координация действий нескольких, фронтов, это было решением, во-первых, спорадическим, временным, во время той или иной операции, а во-вторых, это правило, которое существовало не для всех. К одним командующим фронтами назначали координаторов, а к другим нет. Да и координаторы были разные, игравшие более реальную роль и менее реальную роль. Этому тоже есть ряд примеров. Есть и примеры, по существу, формальной координации действий. Такие примеры были.

Проблема дробления фронтов и связанная с нею проблема представителей Ставки для координации действий фронтов как одна альтернатива, и проблема направлений, постоянно объединяющих действия нескольких фронтов, как другая альтернатива — это вопрос, еще недостаточно освещенный в нашей военной истории, но существующий.

И надо добавить, что при дроблении фронтов, при наличии малых фронтов руководство ими со стороны Ставки приобретало слишком оперативный и даже тактический характер, что тоже сказывалось отрицательно.

Донесения, которые шли в Ставку, часто бывали, на мой взгляд, слишком детализированы. Нужно было доносить о каждой детали, о каждом взятом населенном пункте. Вряд ли в этом существовала действительная необходимость. Общее стратегическое руководство такой меры подробности донесений не требует.

Перед началом операции, в период замысла ее и в тот период, когда она уже решена и надо людей готовить к ее выполнению, перед начальником штаба, вообще перед штабом существует диалектическая трудность. С одной стороны, нельзя разглашать строгую военную тайну. Но, с другой стороны, надо, чтобы люди поняли, чего они ждут и к чему они должны готовиться. Вот тут находи меру того и другого.

Какая отрицательная черта в работе представителей Ставки на фронте? Представитель Ставки едет, конечно, не один. Он едет со своим собственным аппаратом. В этом аппарате у него представители разных родов войск, люди, которые в состоянии контролировать, входить в курс той или иной отрасли деятельности штаба фронта, который координирует координатор. Раз представитель едет со своим аппаратом, то начинается и дублирование. Его сотрудники идут в штаб, один дублирует начальника штаба, другой — связь, третий — разведку, четвертый — оперативное управление, и поскольку они заняты этой деятельностью и должны информировать представителя Ставки обо всем, что они знают, то возникает на фронте получение двойных сведений. Сначала запрашивает сведения штаб. соответствующие отделы, а потом запрашивают те же самые сведения у тех же самых людей, в тех же самых войсках работники аппарата представителя Ставки, В войска следуют двойные запросы, от войск следуют двойные донесения, которые часто не совпадают. Не совпадают, потому что, во-первых, донесение может быть поразному прочтено и понято,— уже одно несовпадение; во-вторых, одно донесение от другого или одно полученное сведение от другого отделяют час или два: за это время положение уже в чем-то переменилось в ту или иную сторону — снова несовпадение. А в итоге бывают случаи, когда представитель Ставки начинает стыдить тебя в роли начальника штаба фронта: как же, вот вы сообщаете то-то и то-то, а дело обстоит так-то и так-то, ваш штаб плохо работает, что это за штаб!

Надо отметить одно важное обстоятельство. Сталин, назначая своих представителей Ставки для координации фронтов, в то же время не выпускал из виду командующих. Не отпускал командующих с провода, разговаривал не только с представителями Ставки, но и с командующими фронтами. И командующий фронтом имел возможность непосредственно донести ему по любому вопросу, по которому считал это нужным. Это. конечно, облегчало положение командующего фронтом и было правильно при той сложившейся практике, которая была.

А в общем, по моему ощущению, и командующий фронтом, и штаб, и начальник штаба, как правило, вздыхали свободно, когда с фронта отбывал представитель Ставки.

Было правило, при котором устные донесения в Ставку шли каждые два часа по ВЧ, а итоговое давалось в двадцать четыре часа ежедневно.

Выезжал ли я как начальник штаба на фронт? Редко.

Разный стиль может быть у начальников штабов. Например, если вы посмотрите воспоминания Бирюзова, то увидите, что у него был другой стиль: он много выезжал в войска. Я — нет. В принципе выезды начальника штаба в войска, конечно, возможны: командующий может дать то или иное поручение начальнику штаба, в особенности если сам командующий в это время остается на командном пункте, но если нет прямой цели, прямого поручения, то у меня и здесь, в штабе, всегда много работы, поэтому я по собственной инициативе не выезжал. Командующий, как правило, с утра уезжал вперед, в войска, а я должен был сидеть в штабе. Думаю, что это правильно. К вечеру командующий фронтом возвращается из войск; мои офицеры, посланные от штаба фронта, из оперативного отдела, разведывательного, тоже возвращаются к этому времени. Командующий и лица. которые ездили с ним, привозят свои сведения, мои офицерысвои. Эти сведения смыкаются и помогают подвести итоги и наметить планы на следующий день.

Вдобавок, как я уже говорил, я получал сведения не только через своих офицеров, но и от офицеров воздушной армии, от артиллеристов. От офицеров других штабов, тоже выезжавших или находившихся в войсках. Это тоже помогало представить себе общую картину. Начальник оперативного управления часто уезжал вместе с командующим вперед.

О Черняховском. Черняховский был танкистом, и он всегда интересовался техникой, интересовался новинками. Гибель его была связана, между прочим, с этой его чертой. Он поехал к Горбатову из соседней армии, потому что туда прибыли новые самоходки.

Штаб Западного фронта складывался в Белоруссии при Уборевиче. Именно оттуда, из Белорусского округа, вышло множество людей, потом на командных и штабных должностях участвовавших в Великой Отечественной войне. Жуков, Конев, Малиновский, Мерецков, Курасов, Маландин, Захаров. Это была школа Уборевича. Он был удивительным человеком крупных дарований. Все эти большие потом люди казались тогда такими маленькими рядом с ним. Сейчас Жуков и Конев вошли в историю, сделали очень многое, а тогда они казались рядом с этим человеком маленькими. Он учил их, они учились у него. Он был человек очень большого масштаба. Думаю, что в военной среде, так же как и во всякой другой, не каждое десятилетие рождаются такие крупные, талантливые личности. И то, что такой человек перед войной был потерян для армии, было особенно большой трагедией среди других трагедий. Это был бесподобный человек. С ним было легко работать, если ты много работал, если ты был в курсе всех военных новинок, всех теоретических новинок, если ты все читал, за всем следил, за всеми военными журналами, за всеми книгами. И если ты с полной отдачей занимался порученным тебе участком работы. Но если ты за чем-нибудь не уследил, отстал, поленился, не прочел, не познакомился, не оказался на уровне военной мысли, на уровне ее новых шагов, если ты не полностью или не так хорошо, как нужно, выполнил возложенное на тебя поручение,— тогда берегись. Тогда с Уборевичем трудно работать. Он был очень требователен и не прощал этого. Словом, это была настоящая школа.

Я заметил на это Александру Петровичу, что в разговорах Жукова с Коневым, наблюдая, как они расходятся по множеству вопросов и проблем, я увидел, что в оценке Уборевича они абсолютно сходились. Оба ценили его высочайшим образом.

— А как же иначе? — сказал в ответ на это Покровский.

Продолжаю запись А.П. Покровского.

Штаб посылает своих офицеров в войска. Там они являются и помощниками людей, которые командуют войсками, и информаторами начальника штаба, оперативного отдела.

В штабе фронта была сильная группа офицеров, постоянно ездивших в войска. Многие из них погибли, в особенности так называемые делегаты связи, потому что приходилось и много летать, много и часто подвергаться риску. Но они делали свое дело, как правило, хорошо.

Надобно сказать, что когда и командующий фронтом ездил в войска, посылка офицеров даже в те же соединения, в которых был командующий фронтом, имела большой смысл, потому что командующий фронтом часто не имел возможности добраться до переднего края. до передовых траншей. Ему это просто не давали сделать, да это было бы и неразумно. А офицеры штаба были там, могли доложить о том, что происходит в низах, на самой передовой.

Так что эта группа офицеров была очень сильная. Но отношение к ним в войсках бывало разное. И это, как, очевидно, и повсюду, зависело от стиля командования армиями. Два типа отношений к этим офицерам представляли собой Николай Иванович Крылов — командующий 5-й и Гордов — командующий 33-й. Это были крайние полюса. Николай Иванович Крылов относился к этим офицерам как к помощникам, как к людям необходимым, присутствие которых желательно в армии, присутствие которых он приветствует. А Гордов относился к ним как к фискалам, не стеснялся и говорить: “Копаетесь, подрываете авторитет! Опять явились”. Рассматривал их объективную информацию о происходившем в армии как нечто, направленное против него как командующего.

Конечно, присутствие в войсках офицеров из штаба фронта связано с деликатностью порученного им дела, с чувством такта, с правильной нацеленностью их. Но отношение, которое они встречали в разных случаях, характеризовало и самих командующих теми или иными армиями.

Один из офицеров оперативного отдела управления штаба, тогда молодых офицеров, сейчас продолжает служить в Белорусском округе, там, где он когда-то начинал службу. Это Арико, генерал-полковник, ныне начальник штаба Белорусского военного округа.

Когда штаб перебирался, то надо было запросить Ставку. Как мы это делали, переброску штаба? Ну, сначала ехала для выбора места группа представителей, у нас ездил часто комиссар штаба, потом постепенно там устанавливалась связь, строились блиндажи, строились основательно, главным образом, как правило, в лесу. Мы получили один раз жестокий урок под Касней, когда нас разбомбили, и с тех пор всегда был лозунг: “Штабы — в леса, в овраги”. Мы этот лозунг выполняли, и больше за всю войну штаб ни разу не подвергался целенаправленной бомбежке немцев. Был замаскирован всегда хорошо.

Была у нас бригада строительная. Ну, в армию позабирали много старичков. Кто, так сказать, с болезнями, кто без одного пальца, кто прихрамывает. Так вот из этих старичков собрали такую строительную бригаду, которая очень быстро, хорошо выполняла необходимые задания, когда нужно было что-то построить. В частности, переместить штаб и организовать строительство на новом месте блиндажей и всего, что там требовалось.

После этого устанавливалась дублирующая связь; туда переезжали офицеры оперативного отдела, устанавливалась связь с армиями. Когда уже все было налажено и как бы существовал уже полностью оборудованный новый командный пункт, тогда я, как начальник штаба, запрашивал разрешения переехать: “Прошу разрешения переехать”. И переезжал.

Переезд штаба диктуется необходимостью наилучшей связи с войсками. И связи не только вниз, но и наверх. В то же время он связан и с соображениями безопасности. Во время наступления часто перемещать штаб сложно, потому что работа очень напряженная и, часто перемещая штаб, можно утратить по крайней мере часть связи. С другой стороны, слишком далеко оставлять штаб, когда развивается наступление, тоже нельзя, ибо это делает очень длительными поездки в войска. В частности, поездки командующего. Командующий не должен тратить больше двух часов на поездку в войска в одну сторону, иначе это слишком накладно. Словом, тут приходится искать каждый раз целесообразных решений в условиях тех противоречий, которые постоянно существуют на войне, в условиях ее постоянной диалектики.

Вспоминаю, например, когда я был начальником штаба в 3-й ударной армии у Пуркаева, на Северо-Западном, я ему докладываю, что мне надо перейти со штабом к войскам ближе, потому что я теряю с ними связь. Снега глубочайшие. Он говорит: “Тяни, держи”,— а как держать? Глубочайшие снега, ничего не проезжает, тянуть связь трудно. Но он не хочет упускать со мной связь и не дает мне переехать. В итоге я с ним связь сохраняю, а с войсками утрачиваю, за что мне же, естественно, и попадает в итоге.

Вопрос перемещения штаба бывает вопросом очень драматическим. Вот мне пришлось говорить с Лукиным; он упрекает Конева за то, что тот выехал вместе со штабом из Вяземского окружения. Считает это неправильным, считает, что, если бы штаб оставался, можно было по другому организовать оборону внутри кольца окружения. Ну, с его позиций это можно понять. Но если говорить о целесообразности. мне лично кажется, что Конев поступил правильно. Какой был бы прок, если бы там, в Вяземском окружении, мы вдобавок ко всему тому, что потеряли, потеряли еще и все управление Западным фронтом? Это управление оказалось в тяжелом положении и тогда, когда оно вышло, потому что было очень мало войск, фронт был потрясен предыдущими неудачами. Но если бы мы в этих условиях под Москвой не имели еще управления фронтом? Легче было бы или тяжелей восстанавливать положение? Разумеется, тяжелей. Так что, я думаю, что в данных драматических обстоятельствах Конев правильно перебазировал штаб фронта.

Во время Белорусской операции мы, устремившись на Борисов и не учитывая масштаба окруженной нами совместно со Вторым и Первым Белорусским фронтами группировки, поставили одно время штаб под удар. По существу, мы оказались со штабом под ударом крупной немецкой группировки, которая шла на штаб. Пришлось принимать меры, вводить в дело полк охраны штаба, подбросить некоторые другие части на защиту штаба. В общем, с положением быстро справились, но момент был опасный и непродуманный.

В ответ на мой вопрос о том, как происходит приемка армии с соседнего фронта, Покровский сказал так:

— Приемка армии во время операции происходит, конечно, на ходу. В частности, когда мы принимали 33-ю армию, Черняховский выехал и нашел возможность быстро встретиться с ее командующим. В других обстоятельствах была бы возможна и поездка начальника штаба фронта для того. чтобы принять армию. Однако в тех условиях быстро развертывавшегося наступления мне, например, отлучиться из штаба фронта было бы крайне трудно.

Проблема приемки армии зависит в значительной мере от того, впервые вы ее принимаете или эта армия уже была у вас. Если она была у вас, то вы ее лучше знаете Если не была, значит, принимать нужно новое для вас хозяйство. Это требует более долгого и тщательного ознакомления.

В данном случае в Белорусской операции мы принимали 33-ю армию как армию, которая была уже у нас. Это было проще.

Вообще в Ставке, в Генеральном штабе часто подходили с излишней легкостью к передаче армии из фронта в фронт и к изменению разграничительных линий. Например, впоследствии нам так изменили разграничительную линию, что мы три армии правофланговых передали Прибалтийскому фронту и сразу же три армии левее себя приняли во фронт. Это значит сдать три армии и принять три армии. Одновременно почти что. Представляете себе, какие это порождает сложности? Ну и, кроме того, командующие фронтами уже привыкли к тому, что фланговые армии могут быть в связи с изменением разгранлинии переданы соседу. В связи с этим очень часто в этих армиях, которые ты получал переданными, не хватало средств усиления. Они были слабыми, наиболее слабыми, потому что свои резервы, свои средства усиления командующий фронтом, штаб фронта не направляли в ту армию, которая могла быть завтра передана соседу. Он не хотел лишаться средств усиления, резервов. Это было типичное явление при передачах армий, от которых каждый раз страдали те, кому армии передавали. Сегодня мы, а завтра соседи.

Мое примечание. Насколько я понял из этих слов, вопрос о частом изменении разграничительных линий и о передаче фланговых армий с фронта во фронт тоже для Покровского был связан с проблемой излишнего дробления фронтов. Он, видимо, стоял за более крупные фронты, за стабильность их управления, за стабильность входивших в них частей.

Думаю, что эта точка зрения была у него связана и с обстоятельствами Западного фронта, сложившимися там. Западный фронт долгое время был стабильным, долгое время штаб фронта привык иметь дело с одними и теми же армиями, с одними и теми же нарезанными ему участками действий, с одними и теми же разграничительными линиями, и в этих условиях изменения, начавшиеся с разделения фронта на Третий Белорусский и на Второй Белорусский, штабом фронта, в том числе и начальником штаба, воспринимались особенно остро и болезненно.

Хочу сделать это примечание, в то же время внутренне считая, что, видимо, в принципе Покровский прав, с моей точки зрения.

Затем я задал вопрос о заместителях командующих фронтами. В ответ на это Покровский сказал так:

— У нас на Западном фронте был одно время заместитель командующего Хозин, а в остальные периоды заместителя командующего фронтом не было. В армиях были заместители командующего.

Что сказать о должности заместителя командующего фронтом? Да, у нас был заместитель командующего фронтом все время Софронов Георгий Павлович. Заместитель командующего по формированиям. Но к чему сводилась его роль? Роль так же, как и других заместителей командующих, незавидная, потому что практически, да и по установившемуся порядку первый заместитель командующего фронтом и армией — начальник штаба фронта или армии. А существование еще одного заместителя обрекало его на то, чтобы выполнять поручения. Вот поезжай, посмотри, погляди там, прими там дивизию, посмотри, как идут дела, что-то они плохо движутся. Вот он и ездил, возвращался, заходил к командующему, к начальнику штаба, ждал нового дела какого-то, нового поручения. Томился, опять выезжал. Приезжал, докладывал, снова ждал. Очень трудная жизнь была у заместителей командующих.

Я сказал, что, по моим наблюдениям, заместителями командующих в армиях, главным образом, были люди, которых как-то не определили к месту. Люди храбрые, заслуженные, но в то же время их не послать на корпус, потому что есть более сильные командиры корпуса. Послать на меньшее дело нельзя: звание большое и человек заслуженный. Вот и становится заместителем командующего. А в душе у него иногда такое чувство, что пошлите меня хоть на полк, только бы не продолжать деятельность в этой незавидной роли.

С этими замечаниями Покровский, в общем, согласился.

Я спросил его, с кем он держал связь, как начальник штаба, с кем общался в армиях.

— Разные были стили у начальников штабов. Если вы посмотрите записки Бирюзова, он часто звонил, разговаривал с командующими армиями. Я лично, как правило, держал связь с начальниками штабов. Мне важно было взаимопонимание с начальниками штабов, твердая связь с ними, знание всего того, что происходит в армейских штабах. Командующим я звонил в тех случаях, когда передавал указания командующего фронтом командующим армий. Ну и в тех случаях, когда отсутствовал начальник штаба соответствующей армии, тогда я звонил командующему.

Вообще связь шла параллельная. Командующий фронтом — с командующими армиями, начальник штаба — с начальниками штабов армий, оперативное управление фронта — с оперативными отделами штабов армий.

Режим работы. Порядок, утвержденный сверху, был таков. К 22.00 оперсводка в Генштаб посылалась за подписью начальника штаба фронта. В 24.00 в Генштаб шло итоговое донесение, подписанное командующим фронтом, членом Военного совета и начальником штаба. К 3.00 должна пыла быть отправлена разведсводка, подписанная начальником штаба и начальником разведывательного отдела.

Как я строил свою работу? Отправив в 22 часа оперсводку, я шел к командующему, там обычно бывал в это время член Военного совета, иногда начальники родов войск, командующие родами войск — шли обсуждения итогов дня и подготовка итогового донесения. Здесь же происходили и главные, принципиальные беседы по поводу прошедших и предстоящих событий. Итоговое донесение отправлялось в 24 часа, а примерно до часу еще, как правило, продолжалась эта беседа с наметкой предстоящего на следующий день.

Затем командующий ложился, а начальник штаба шел к себе работать. Работать по детализации предстоящего дня. Кончал работать в шесть-семь утра и шел отдыхать. Командующий около семи утра, как правило, выезжал в войска. Я как раз ложился отдыхать. На телефоне оставался сидеть опытный оператор, собирал сведения из армий и передавал их в Генеральный штаб.

Я вставал около двенадцати часов дня, и вскоре мне звонили из Генштаба для доклада Сталину. Звонил все эти годы, пока я был начальником штаба, один и тот же человек — ныне генерал-полковник Ломов. Ныне он в Академии Генерального штаба на кафедре стратегии, а тогда был направлением нашего фронта. Там. в Генштабе, сидело несколько генералов, у каждого из которых был один, или два, или три фронта, ряд фронтов, и они постоянно были в курсе наших дел.

Он звонил для доклада Сталину. Мы говорили с ним каждый день годами. Каждый день, без исключения. А увидались впервые после войны, в сорок шестом году. В глаза друг друга не видели никогда, только по голосу знал его, как никого другого.

К двум-трем часам у Верховного лежала уже карта с нанесенным на нее положением по всем фронтам. Вот для нанесения этого положения мне и звонили около двенадцати часов.

Но если шло наступление, то в Генштаб было положено доносить о событиях каждые два часа круглые сутки.

Думаю, что в этом хорошем порядке была одна отрицательная черта. Донесения требовались излишне подробные. В этом необходимости не было с точки зрения общего стратегического руководства.

Говоря о командовании 33-й армии, Покровский сказал, что после Ефремова армии не везло. Неудачным командующим был Гордов. Слабым командующим был Крюченкин.

— Это,— сказал он,— человек другого масштаба, не командарм. Это типичный кавалерист, не двинувшийся никуда вперед. Командир кавалерийского корпуса в начале войны. Это и был потолок его возможностей. Слабый командующий. Безуспешно командовал армией и пришедший ему на смену Морозов, который очень неудачно действовал во время первого августовского прорыва в Восточную Пруссию.

Источник: журнал "Октябрь"
Предисловие и публикация Л. ЛАЗАРЕВА


http://www.hrono.info/dokum/194_dok/1944simonov.php




И добавочка на память:
http://labas.livejournal.com/1117618.html
http://labas.livejournal.com/1117939.html
http://labas.livejournal.com/1118169.html

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments